Император всея Московии. Литературно-историческое хулиганств

Модераторы: Александр Ершов, ХРуст, ВинипегНави

Re: Император всея Московии. Литературно-историческое хулига

Сообщение Stprapor » 02 авг 2016, 19:48

Краском писал(а):— Краткое правление Фёдора Годунова

Правление сына Бориса Годунова обычно называют не кратким, а кратчайшим, ибо практически рекорд по непродолжительности.
Stprapor

 
Сообщения: 1051
Зарегистрирован: 08 окт 2015, 21:20
Откуда: Тамбов
Карма: 255

Re: Император всея Московии. Литературно-историческое хулига

Сообщение Краском » 02 авг 2016, 21:47

Рекорд был у последнего русского царя - Михаила II Александровича. Что-то несколько часов, полдня - и отрёкся вслед за братцем...
Я так полагаю...
Аватара пользователя
Краском

 
Сообщения: 215
Зарегистрирован: 05 янв 2015, 15:58
Откуда: с Дону
Карма: 635

Re: Император всея Московии. Литературно-историческое хулига

Сообщение Stprapor » 03 авг 2016, 11:06

Михаил II не вступал в правление, сразу отрекся. Федор Годунов вступал, хотя и не был венчан на царство.
Stprapor

 
Сообщения: 1051
Зарегистрирован: 08 окт 2015, 21:20
Откуда: Тамбов
Карма: 255

Re: Император всея Московии. Литературно-историческое хулига

Сообщение Краском » 24 июн 2017, 19:25

Мне кажется, большинству зрителей было, по большому счёту, всё равно, кто одержит верх: наши ли стрельцы, мятежники ли… За последние годы им слишком часто пришлось наблюдать смену царей, но люди от этого не стали жить лучше, не стало им и веселее. Скорбного умом Фёдора Иоанновича сменил Борис Годунов, чьё царствование запомнилось большинству народа только страшным голодомором, что восприняли как небесную кару за незаконное воцарение не природного Рюриковича, разгромом русской рати на Северном Кавказе, да походом к столице «чудесно спасшегося царевича Димитрия» с войском. Краткое правление Фёдора Годунова ознаменовалось проигранной гражданской войной и переворотом с цареубийством. Про правление «чудесно спасшегося» мне в будущем тоже доводилось слышать нехорошее: вроде бы заигрывания с католическим Западом у него (то есть у моего предшественника в этом теле) были, да и поляки с литвинами, приехавшие на царскую свадьбу, сильно безобразничали в Москве, чем дали повод Шуйским обвинить царя чуть ли не в ереси. А еретиков на Москве не любят…
Но как же, всё-таки, нам брать этот чёртов Кремль? Вышибить Спасские ворота выстрелом из Царь-пушки, как выяснилось, не представляется возможным. Наделать из подручных материалов лестницы и послать стрельцов напропалую штурмовать достаточно высокую кирпичную стену с облупившейся от непогоды старой побелкой? Так потери будут такие, что как бы суровые мужики с пищалями и бердышами не решили, как в том советском фильме, дескать, «Царь-то не настоящий» и не перемножили самодержца на нуль… А мне это тело почему-то нравится, видимо, успел привыкнуть: всё-таки теперь я не старец девяностопятилетний, а вполне себе хлопец хоть куда, хоть на личность и не красавец, но и не страшил какой: молод, здоров, и хозяйство имеется немалое: как-никак а в самодержцы всероссийские угодить сподобился. Вот только в собственную хату не попасть: заперлись там какие-то, и не выходят…
Эх, сейчас бы сюда батарею восьмидесятидвухмиллиметровых миномётов с расчётами и полуторным бэка: живо бы посгоняли со стен мятежников, но «чего нема, того нема», как говорил старый бандеровец из анекдота на просьбу УНСОвцев дать им «гармату по москалям палить». А тут даже дымзавесу ставить бесполезно: дым — он понизу только густой, чем выше, тем реже, так что даже если добегут мои стрельцы, поминутно кашляя, до подошвы стены без серьёзных потерь, то как только полезут по лестницам — стрелки Шуйских из сразу заметят и встретят огнём практически в упор. Не годится. Да и дымшашек нету. Впрочем…
Покинув свой наблюдательный пост, я принял у телохранителя поводья своего коня и, взлетев в седло — прежний владелец тела видать, тоже лошадник, как я в молодости! — в минуту доскакал до укрывающегося за лабазами вместе со своими стрельцами голову Сергеевского приказа.
Со стены раздалось несколько запоздалых выстрелов, но только одна пуля на излёте стукнула в бревенчатую стенку неподалёку. Тут же какой-то бедно одетый парнишка из зевак, доставши короткий ножик, принялся выковыривать из дерева свинцовый «сувенир». Мальчишки — всегда мальчишки!
— Вот что, Епифан Сергеевич, — обратился я к Сергееву, дождавшись окончания непременной «поклонной церемонии», — помнится, говорил ты, что у твоих людей пуль не больше дюжины на каждого, а вот в порохе — увидев лёгкое недоумение в глазах стрелецкого головы, поправился — в огненном зелье недостатка нет?
— Верно, Великий государь, свинцу для пуль у нас нехватка, потому как басурмане цену ломят вовсе невместную, а откуда у стрельца лишняя полушка?..
— Ну. Довольно печалиться. Сказал же: будут и свинец, и зелье, и награды достойные за верность и храбрость.
— Благодарю, Великий государь!...
— Погоди благодарить! — Остановил я его. — Это всё не сей момент будет, а как изменников из Кремля вышибем. А пока вот что: пошли кого по Торгу, пусть сыщут большой котёл, можно медный, но лучше бы железный, а также всякого тряпья старого, соломы, сена и верёвку просмолённую. Будем выкуривать этих — я кивнул в сторону крепости — из-за стен. А то взяли обычай — в царский двор незвано залезать, как хорь в курятник!
Пара близстоящих стрельцов натянуто заулыбалась: царь батюшка шутить изволит, видать, дела на лад идут! Но тут же, наткнувшись на взгляд своего головы, мужики сделали морды кирпичом, подтянулись и принялись предано пожирать начальство глазами.
— Слушаю, Великий государь! Всё будет исполнено в точности. — Стрелецкий голова склонил голову, не переламываясь привычно в пояснице — видимо, в боевых условиях этикет поклонов как-то отличался в сторону упрощения — и тут же обернулся к чернобородому стрелецкому командиру рангом пониже, судя по количеству витых из зелёного шнура числу застёжек на груди:
— Илейка! Слыхал, что государь повелел?
— Знамо, слыхал, Епифан Сергеевич. — Илейка выглядел старше Сергеева лет на семь, а моё нынешнее тело превосходил возрастом, похоже, более, чем вдвое, но никакой негативной реакции на пренебрежительное обращение не выказал. Похоже, принцип «ты начальник, я – дурак» появился гораздо раньше, чем родился Пётр Третий, которому эти слова приписывали.
— Ну так и что стоишь?! Бери своих людишек и сполняй, что велено! А мы с прочими сотнями покамест здесь поприсмотрим, не ровён час воры на вылазку отчаются. Им-то теперича терять неча: легче в сече порубанным быть, нежели вздёрнутым в петле корчится. Хотя Великий государь наш нравом мягок, может, смилуется, да на колья посадит.
Сотник, как я для себя определил ранг «озадаченного» распоряжением командира, отдал команду своим бойцам и сам, вместе с засуетившимися стрельцами, пропал среди лабиринта лавок, лабазов и навесов, раздвигая московских зевак.
— А с чего ты решил, Епифан Сергеевич, что сажание на кол может кому-то больше нравиться, чем повешение? Виселица на тот свет отправляет быстро, а на колу людям долго мучиться приходится.
— Так как же? — Стрелецкий голова уставился на меня изумлённо, будто на человека, не знающего, что мёд сладкий, а вода мокрая. — Знамо дело, на кольях воры помаются, да Господу покаются в своих прегрешениях. Господь же милостив, авось и простит душеньки грешные, допустит к себе опосля Страшного суда. А у повешенного-то, государь, душа с последним дыханием отлететь не может, ибо путь ей перекрыт. Так что выходит из мёртвого тела грешная через сральную дыру, тем ещё более поганясь. А тогда уж ей в Пекле пребывать во веки вечные…
…А дозволь узнать, Великий государь, почто повелел котёл сыскать? Аль проголодался, ества возжелал горячего? Так только скажи — с любой боярской поварни поблизу мигом мои людишки доставят, аль в обжорном ряду у торговых мужиков чего велишь, сыщут…
— Успеется. А из котла мы фугас сделаем: набьём порохом, к воротам, вон, приспособим, да и вышибем их взрывом. А чтобы изменники со стен поменьше в твоих ребят попадали, как палить начнут — подожжём солому, сено, тряпки. За дымом им выцеливать будет неудобно. Покашлять, конечно, придётся, пока стрельцы до выбитых ворот добегут, но дым не иприт, даст бог, большой беды не будет. Добегут стрельцы-то, успеют, пока этим — мотнул я головой в сторону Фроловской башни — подмога не подоспеет?
Голова промолчал немного, глядя на Кремль, и, огладив бороду, степенно подтвердил:
— Добегут, Великий государь, коль соколы да лествицы с собой волочь не придётся. К пищальному-то весу они у меня сыздавна привычные, а тот снаряд несть неспособно больно. А про твой фугас я слыхивал, токмо фряжские немцы оный петардом прозывают. Да вот только где ж зелья для того петарда взять? С Пушкарского двора пока доставят — уж и тьма падёт, а во тьме пищальный бой нам несподручен станет…
При этих его словах внезапно, словно бы прямо в небе, раздался басовитый звук удара тяжёлого колокола, а затем радостным перезвоном залились десятки мелких и средних колоколов сперва на колокольне Успенского собора, а потом и других кремлёвских церквей.
Что это они так возрадовались? Может, пока мы тут стоим, к Шуйским через другие ворота подмога подоспела? Так вроде в остальных башнях, откуда можно попасть внутрь Кремля, забаррикадировались стрельцы, лояльные царю Димитрию, вот только из-за того, что стены меж ними заняты мятежниками, нам туда не прорваться. Или получили почтовым голубем известие, что какое-то союзное войско подступает к Москве? Так вроде бы не действует пока голубиная почта, не то столетие… В чём же тогда дело?
— А скажи, Епифан Сергеевич: сегодня что — праздник какой-то? В честь чего трезвон такой подняли?
— Не ведаю, Великий государь причины сей. Господу единому известно, с чего звонят. Но зело мне сие подозрительно…
Ладно. Как в двадцатом веке кто-то умный написал, «запишем в непонятное».
Тем временем стрельцы и добровольно присоединившиеся к ним помощники из числа москвичей уже споро подтаскивали понадобившиеся «надёже-государю» сено, тряпьё подозрительного вида и чуть ли не два десятка раздёрганных снопов соломы. Сыскались и два не слишком крупных котла, котла, причём один с массивной крышкой, и пара-тройка солидных мотков конопляных верёвок.
Сергеев принялся за активное руководство процессом инженерной подготовки атаки. В котёл высыпали имевшийся в распоряжении головы приказа бочонок чёрного пороха, но его не хватило для того, чтобы заполнить весь объём посудины. Так что пришлось недовольно бурчащим стрельцам, всем своим видом выражающим сожаление по поводу трат ценного имущества, добавлять в будущий фугас собственное «пищальное зелье» из подвешенных на портупеях поперек груди зарядных трубочек-берендеек, искусно сработанных их дерева. Для предстоящего боя было приказано оставить только по три заряда: один — в пищали, и пару про запас. Но даже «обездолив» собственных бойцов, заполнить котёл до краёв так и не удалось, так что пришлось применить эрзац-пыж из куска грубого войлока. Крышку приспособили сверху, рукояткой притиснув к пыжу и обвязали всю конструкцию по периметру верёвками. Для пущей герметичности щель между крышкой и котлом была обмазана смесью из перетопленного на разведённом тут же неподалёку костерке свиного жира и грязи. Уж чего-чего, а в грязи на московском Торгу, несмотря на вполне себе тёплую майскую погоду, недостатка не было. До того, чтобы замостить будущую главную площадь страны брусчаткой тут то ли ещё не додумались, то ли не посчитали нужным тратить время и средства.
Всё это происходило, напомню, под непрекращающийся перезвон колоколов кремлёвских соборов, который был привычно подхвачен и звонарями многих московских церквей. А как иначе: раз в Успенском звонят — значит, так и надобно. Однако вскоре, ещё до того, как последние соломенные снопы, которым я предназначил роль своего рода «дымовых шашек», были замотаны влажным тряпьём и привязаны к верёвками для волочения, из-за кремлёвской стены до наших ушей донеслись звуки ружейной пальбы, колокольный перезвон смешался, а затем и вовсе прекратился. Явно там что-то происходило — но вот что?
Однако, что бы там ни было, происходящее в Кремле должно отвлечь внимание засевших на стенах мятежников. И этим стоит воспользоваться. Задачи моим командирам были ясны и они уже сами отдавали распоряжения своим людям. Мешаться было ни к чему: в конце концов лично меня штурмовать средневековые крепости, да ещё спонтанно и без поддержки артиллерии никто не учил, так что пока стоит ограничиться только внесением общей идеи. Вон, с тем же фугасом для взлома ворот неудобно получилось: я-то про себя втайне думал, что такое устройство — новое слово в здешней тактике. А оказалось, что эта «инженерная новинка» давно тут известна под именем петарды. Как удалось уловить из распоряжений Епифана Сергеева, два десятка его стрельцов вообще вооружены какими-то «винтовками», хотя ничего похожего на ту же трёхлинейку или даже бердан заметить не удалось. Так, пищали как пищали, только стволы чуть длиннее, калибр, похоже, чуть меньше, да и заряжают раза в четыре медленнее. Нужно будет после всей этой суеты, если всё сложится хорошо, внимательно ознакомиться с местным вооружением, равно как с тактикой и стратегией, проистекающими из уровня технического развития войск. Да и на промышленность стоит взглянуть пристрастно: уж фабричное производство здесь точно ещё не налажено. Да и сельское хозяйство, судя по здешним мелкорослым лошадкам, на которых смотреть жалко, далеко не самое продуктивное, поднимать придётся… А это дело долгое и неблагодарное.
От дальнейших размышлений меня отвлёк стрелецкий голова:
— Всё готово, великий государь! Повелишь ли на слом идти?
— Всем быть готовыми к бою. Пусть конники растащат подожженную солому под стеной. Пусть дым бунтовщикам палить мешает. А тем временем — вышибайте ворота. С Богом!
— Слушаем, государь!
Вновь раздалась переголосица команд, и несколько конных стрельцов, волоча за собой по грязи за верёвки дымящие снопы, проскакали вдоль кремлёвского рва. Со стены и из Фроловской башни вслед ним раздалось несколько выстрелов и один из всадников рухнул наземь вместе с бьющимся и дико визжащим от боли конём, но остальные, побросав солому, уже скрылись от пуль между лавками Торга.
Двое стрельцов, добровольно-принудительно назначенные в сапёры-подрывники, оставив пищали, забросили за спины бердыши и, дружно хекнув, подхватили самодельный фугас. Минуту спустя они выбрались из-под защиты построек Торга и торопливо затопали к башенным воротам. Разумеется, мятежникам со стены служивые были видны, как на ладони, а чтобы сообразить, что стрельцы несут не праздничный тортик в подарок, люди Шуйских сумели. А сообразив, тут же принялись палить вразнобой, норовя уничтожить носителей угрозы. Да, пищаль хороша для залпового огня, в плотном строю, притом желательно палить по такой же плотной группе противника. До снайперского оружия ей ещё очень далеко. Но сейчас сработал закон больших чисел: достали! Сперва рухнул на колени, выпустив котёл, один стрелец. Постояв так, схватившись за лицо руками, он стёк на землю. Второй, чернобородый, с ожесточённым упорством продолжал волочь фугас к башне. Но и его достала пуля: метрах в полутора-двух от ворот вдруг блеснуло в амбразуре подошвенного боя и брюнет беззвучно упал.
Захотелось с досады ругнуться, да с загибом через три колена, и я уже открыл было рот, как вдруг непонятно откуда тот самый мальчишка в перепоясанном верёвкой коротком армячке и клокастой шапке. Сжавшись за лежащим котлом, он ухитрился стянуть с убиттого (или всё-таки только раненого?) стрельца берыш, подсунул верхний край топора и, приладив подток на своё плечо, резко выпрямился в полный рост.
Чёрт побери, закон рычага сработал! Заключённый в котёл фугас подкатился почти на метр к воротам и парнишка тут же подскочил к нему, повторив тот же фокус.
Всё замерло, только кричали что-то ругательное путчисты на стене, хотя и не стреляли в смельчака. Видимо, порастратили выстрелы на конных стрельцов, ставивших дымзавесу и на подрывников, вот и не хватило в ответственный момент заряженного ствола. Отсюда не видно, но, думаю, мятежники сейчас судорожно заряжают пищали, намереваясь подстрелить московского «Гавроша», как только станет возможно. Однако не тут-то было! Парень уже приспособил котёл жерлом к воротине, подклинил снизу древком того же бердыша и возится с огнивом, норовя подпалить трут, а от него запальный шнур… Да кто ж его такому научил-то? Ведь с виду шантрапа-шантрапой, а соображает, не хужее иного взрослого.
— Вот что, Евстафий Никитич — обратился я негромко к командиру моих телохранителей. — Ты пригляди за тем мальцом, сбереги его. А как бой кончится — ко мне приведи. Такие толковые Руси во как нужны! Жаль будет, если по случайности сгинет.
— Исполню, государь! — Поклонился сотник.
— Ну вот и ладно. Бери с собой троих, да и ступайте. А то ведь как бой пойдёт — загинуть может, в толпе-то.
… И тут ГРОХНУЛО!!!
Отвлекшись на разговор, я не заметил ни как хлопец запалил шнур, ни как удирал подальше от петарда, зато не услышать сам взрыв было невозможно. В одно мгновение и воины, и праздные зеваки уставились на скрытые клубами дыма Фроловские ворота. Не успело ещё грязно-серое облако рассеяться, как над площадью пронеслась торопливая перекличка команд, и вот уже туда в дым, мчится дюжина конных стрельцов, а за ними стуча, как кастаньетами, пороховыми берендейками, спокойным бегом направились и пешие. Не добежав, выстроились в три шеренги и, положив пищали на упёртые в землю бердыши, изготовились к открытию огня. Это верно: вдруг противник успел подвести подкрепление и сейчас повреждённые створки распахнутся и из низ, сметая спешившиеся конников, расширяющих сейчас брешь, ринется на вылазку штурмовой отряд? А вот, не слишком удачно пытаясь сохранить строй, топает хоругвь иноземцев под командой пана Возняковича. Это тоже правильно: как на стрелков, на них надежды мало, а вот внутри башни их клинки будут весьма к месту. Как шутил мой первый начальник цеха, полководец должен правильно флажки на карте порасставить, а подчинённые должны умело воевать. Иак и я: «флажки расставил», а дальше, похоже, командиры сами рады постараться. Тем более, что не манёвры, а бой, да ещё на глазах у царя. Никому оплошать неохота.
Со стен палят редко и неприцельно. Не то мятежники подрастерялись, не то сняли часть бойцов со стен для обороны Фроловской башни. Если так, то это плохо. Там может получиться «бутылочное горлышко», простреливаемое пространство, в котором ну никак не развернуть даже небольшое подразделение и люди вынуждены будут находится под огнём скученно… Нет, Дмитрий Иваныч, хреновый из тебя полководец, не научился ты за противника продумывать. Или разучился за столько-то мирных годов. Да и если б и нет — как был ты старшиной, так и остался, хоть и орденоносным. Дали бы сейчас хоть миномётный взвод — всё бы за стеной зачистил в пять минут уложившись. Да только где те миномёты, где те миномётчики…
И тут… Вы верите в чудеса?
Я вот с недавних пор верю. За стеной, возле той башни, которая в моё время называлась Сенатской, вспухло облако порохового дыма и до нас донёсся звук орудийного выстрела. Среди мятежников, ещё находившихся на этом участке, раздались крики. Кто-то выпустил из рук пищаль и она, выскользнув из амбразуры, шлёпнулась под стену с внешней стороны. Как только дым слегка снесло майским ветерком, от той же башни зазвучали размеренные пищальные залпы. Палили явно не по нашим бойцам, первые из которых, закончив курочить ворота, уже ворвались под своды Фроловской башни. Да, вовремя неведомая подмога ударила в спину мятежникам! Теперь дело пойдёт веселее!
Час спустя я, в окружении стрельцов-телохранителей, верхом въезжал под арку Фроловских ворот. У стен лежало несколько тел в европейской и русской одежде. Раненых уже сволокли внутрь Кремля, разместив во дворе какой-то большой избы казённого с распахнутыми настежь воротинами, приткнувшейся под стеной здорового строения, видом сходного с малой крепостцой, лишённой башен по углам, но сохранившей узкие окна-бойницы, забранные железными решётками. Память прежнего Димитрия подсказала: «Кирилловское подворье».
Там откуда-то появились четыре широкие лавки, на которых уже промывали, чем-то смазывали и бинтовали рубленые и стреляные раны наиболее «тяжёлых». Пара впавших в беспамятство лежал на постеленной прямо а утоптанную землю рогоже, а с полдюжины легкораненых возились у крыльца.
Я хотел было подъехать туда, но внезапно мой внимание привлёк резкий нечеловеческий визг, раздавшийся рядом, а сразу за ним — злобные вопли на французском, единственным знакомым словом в которых было «merde!». Вот как-то не сподобился в прошлой жизни изучить язык Золя и Дрюона, да и выполнявший до сих пор внутреннего переводчика «реципиент», как выяснилось, тоже. Оно и понятно: русских царевичей всё больше принято обучать латыни, греческому, польскому, татарскому, да ещё немецко-австрийскому диалекту постольку-поскольку. А иную речь, вроде «аглицкой», «гишпанской» или, к примеру, персидской, им драгоманы перетолмачивают. А уж самозванцам и того не достаётся: добро, если имя своё писать умеют, как тот же Пугачёв или Тушинский вор.
Обернувшись на крики и звуки ударов, я увидел в ближайшем проулке спину одного из моих иноземных «ополченцев», который злобно пинал норовящего извернуться бородатого щёголя в светло-жёлтой ферязи, чьи расшитые алой и зелёной «листвой» рукава нелепо торчали из-под добротного юшмана. Морда франта была разбита в кровь, но память на лица не подводила меня и в девяностопятилетнем возрасте, а уж «скинутые» семь десятков годов и четыре столетия никак её не ухудшили. Иноземец старательно метелил того самого Мишку Татищева, который нынешним утром дважды норовил меня прикончить, убив при этом сохранившего верность своему «природному царю Димитрию» Петра Басманова. Неподалёку валялась пара двуствольных пистолей, поблескивающих на майском солнышке позолотой гравировки.
Да, вот этого путчиста-активиста упускать никак нельзя. Не Шуйский, понятно, уровень пониже, сусло пожиже… Ну, да мелкая блоха, говорят, больнее кусает.
— А ну-ка, приведи сюда того вора, — обратился я в телохранителю. И француза тоже покличь.
— Прости, Государь-батюшка, холопишку непонятливого! Не уразумел яз: кого кликнуть велишь? — Стрелец не придуривался: его лицо выдавало титанические усилия мысли — как угодить царю, не ведая, кто потребен государю.
— Иноземца, говорю, позови, который вон того гада ногами пинает! Ступай!
Отвесив ещё один глубокий поклон, телохранитель тяжко потрюхал исполнять указание.
Перу минут спустя француз с избитым Татищевым уже стояли «пред царскими очами». Вернее стоял, выпрямившись после поясного поклона, тот самый Буонасье, уже успевший заткнуть оба тяжёлых пистоля за кожаную перевязь и сунуть подмышку подбитую железом негнущуюся шляпу. Мятежника же стрелец уже успел скрутить по рукам мотком пищального фитиля и ткнул коленями в пыль у конских ног.
— Что ж ты, мьсье Буонасье, решил воевать сапогами, а не мечом? Зарубил бы вора — никто бы его не пожалел. Дрянь человечишко. А чтобы дворянами в самом Кремле в футбол играть — такого на Руси ещё не видано.
Старый рубака вновь склонился:
— Прости, в футовый шар я не играл, не ведаю сей забавы. Я важный дел вершил. Благодарение Богу, царь Дмитрий Иоанновитч, что дозволил он не попустить чёрный дело! Сей злодей умышлял сгубить тебя, уж и леурс пистолетес навёл. На счасть, в тот миг я нёс порцелет… как это по-русски?.. Поросён! Тут у воров на двор поросён добрый, бон парти молле де ла виан… мясо хороший. Домой нёс, Сристмас… на Рождество покормить, за твой, царь Дмитрий Иоанновитч, здоровье и во славу Бога раз-го-веть себя. И тот поросён я в сего злоденя кидал, сильно кидал, я сильный гуеррёр. Вор от того поросён упадал, пистолетес ронял. Хотел хватить, стрелить, да я, милостью Бога, сильно бил, вопрошал, почто тебя, царь, стрелить хотел. А вор не отвечали сызнов я его бил, и тут твой стрелетц приходил, кричал, дескать, царь зовёт. Я — вот он. Прими, царь Дмитрий Иоанновитч, сего злодея на свой суд и армес его.
Вновь поклонившись, француз вынул изукрашенную пистолетную пару и, рукоятями вперед, протянул мне.
Ну что ж, версия заслуживает доверия, учитывая неблаговидные поступки избитого Татищева и наличие внутри кремлёвских стен десятков подворий, как собственно царских, так и принадлежащих монастырям и некоторым родовитым боярам. Поскольку до супермаркетов-гастрономов человечество пока не додумалось, здешние хозяйства были на полном самообеспечении и с подворий порой доносилось мычание, блеяние, хрюканье, а по утрам по всему Кремлю голосили петухи. Об «экологически чистых ароматах», витающих над центром русской столицы в жару, и упоминать, думаю, не стоит. Так что «отжать» где-то поросёнка хозяйственный француз вполне мог, да и швырнуть добычу в стрелка — тоже. Благо, комплекцией Буонасье природа не обидела.
— Так выходит, что из-за недоделанного террориста ты остался без рождественского обеда? — я принял из рук католика пистолеты, мельком взглянув на тонкой работы колесцовые замки и украшенные псевдоантичным батальным сюжетом стволы, но прятать далеко не стал.
Бывший гравёр поклонился ещё глубже, выражая согласие и пряча при этом хитрые глаза. Подозреваю, что бедный Хрюша был не самой ценной его добычей: вон, как вздулась болтающаяся у бедра солдатская сумка. Ну да ладно: война без трофеев не бывает, да и отобрано, небось, не у бедняков. В Кремле хозяйства богатые, авось не обеднеют.
Но уже с утра придётся брать Москву в ежовые рукавицы, чтобы прекратить революционный разгул. Или, правильнее сказать, контр-революционый? Я ж сейчас, вроде как царь и легитимный самодержец. Вот и буду держать, раз по должности полагается! Бардака в стране и так у нас переизбыток.
— Ну что ж, видно, не судьба тому поросёнку быть тобою съеденным. А вот тебе, человек, повезло. Будешь сегодня при мне: за русским царём служба не пропадает.
Вот же — вроде бы и вжился в новую роль, а всё равно как-то непривычно и неуютно говорить о себе: «царь» и понимать, что да, теперь — царь, и на плечах моих груз такой, от какого и многие с малолетства в цесаревичах воспитанные, надламывались. Вот и Димитрий — прежний, который то ли «Лже-», то ли и взаправду чудесно спасённый последышек Грозного Государя — он тоже надломился. И не перекинь сюда из Луганска разум дряхлого деда — ещё поутру голый труп убитого самодержца валялся бы в собственной крови. Не знаю, по чьей воле, или, может, по случайному совпадению колебаний во Вселенной, но и для меня, и для русского царя это объединение пошло на пользу. А вот будет ли польза Русскому Царству, или народ низринется в пучину новых несчастий? Не знаю…
— Прими за храбрость твою и находчивость, мсье Буонасье, это оружие, — я вновь протянул пистолеты невольному царскому защитнику. — И доспех с этого мерзавца — гневный жест в сторону Титищева — также станет твоим…
Я на миг задумался и закончил навеянной читанными романами фразой:
— И сверх того, жалую шубой с царского плеча!..
— Государь! — Театральным шёпотом забасил ближайший стрелец. — Так на твоей царской особе сей миг шубы-то нет?..
— Ничего — обернулся я к бородатому педанту. — На мне нет, да в царских сундуках шуб довольно, небось не всё людишки Шуйских растащили. Выдадим.
Я так полагаю...
Аватара пользователя
Краском

 
Сообщения: 215
Зарегистрирован: 05 янв 2015, 15:58
Откуда: с Дону
Карма: 635

Re: Император всея Московии. Литературно-историческое хулига

Сообщение Цоккер » 25 июн 2017, 15:32

Краском писал(а):в минуту доскакал до укрывающегося за лабазами вместе со своими стрельцами голову Сергеевского приказа.

доскакал до ... головы Сергеевского приказа
Будем выкуривать этих — я кивнул в сторону крепости — из-за стен.

Надо бы добавить существительное, обозначающее противников, например, "... этих супостатов".
судя по количеству витых из зелёного шнура числу застёжек на груди

Лишнее слово.
нежели вздёрнутым в петле корчится

корчиться
искусно сработанных их дерева

из дерева
как вдруг непонятно откуда тот самый мальчишка в перепоясанном верёвкой коротком армячке и клокастой шапке.

Не хватает сказуемого, например: "мальчишка выскочил/появился/вылез" и т.п.
ухитрился стянуть с убиттого (или всё-таки только раненого?) стрельца берыш

убитого
бердыш

створки распахнутся и из низ

из них
Иак и я: «флажки расставил»

Так и я
Никому оплошать неохота.

В данном случае "не охота" (раздельно).
вынуждены будут находится под огнём

находиться
Пара впавших в беспамятство лежал на постеленной прямо а утоптанную землю рогоже

Лучше "двое ... лежали".
мой внимание

моё внимание
обратился я в телохранителю. И француза тоже покличь

Не хватает тире между авторским текстом и прямой речью.
сунуть подмышку подбитую железом негнущуюся шляпу

под мышку (раздельно, см. http://russkiiyazyk.ru/orfografiya/pravopisanie/pod-myishkoy-ili-podmyishkoy.html)
А вор не отвечали сызнов я его бил

не отвечал и сызнов я бил
правильнее сказать, контр-революционый?

контр-революционный
Цоккер

 
Сообщения: 2228
Зарегистрирован: 19 окт 2014, 10:25
Откуда: Екатеринбург
Карма: 2019

Re: Император всея Московии. Литературно-историческое хулига

Сообщение Краском » 11 авг 2017, 22:44

Француз, мешая родную речь с русской, принялся рассыпаться в благодарностях за милость и превозносить до небес царскую щедрость, но я жестом остановил его и переключил внимание на неудачливого террориста:
— Ну что, Миша, рассказывай, как дошёл до жизни такой? Трижды сегодня ты меня убить норовил. Чем тебя купили: бочкой варенья да корзиной печенья? Или, может, воеводство богатое или место в Боярской Думе посулили? Так не дали бы: ни к чему Шуйскому такие: кто раз царскую кровь пролил — тот и другой раз того же захотеть может. Подтёрлись бы тобой, как лопухом, да и выкинули…
Связанный думский дворянин поднял покрытое пятнами засохшей крови лицо, на котором выражения смятения и дерзости сменяли одно другое.
— Я кому Миша, а тебе Михаил Игнатьевич! Мы, чай, Рюриковичи не голь подзаборная! Смейся, безродень, твоя теперь сила, ан помни: не долго тебе на московском-то столе сидеть. Не люб ты боярству, а на боярстве-то всё Царство и держится. Как на Москву шёл — честь да волю набольшим людям сулил, а севши крепко былых вольностей и не дал. Кто еретикам-иноземцам мирволил? Ты! Кто заместо легот пушки велел лить, да за Москвой почасту с полками огненный бой учинял, поход готовя? Ты! А от тех походов дворянам да боярству едино разорение суть, да перевод корню семейственному. Государь Василий Иоаннович, на царство ныне венчанный, первым делом повелел блажь ту отменить, а еретиков-латынцев, да лжепатриарха Игнашку, им споспешествующего, на Москве под корень извести, за-ради дедовского благолепия! Нет теперь тебе воли на Руси!
То ли храбёр террорист без меры, то ли дурак конченный… А может, то и другое. Ишь, не нравится ему без «былых вольностей». А небось ещё вчера помалкивал в тряпочку, исподтишка пистолеты готовя. Ну, или в честь «государя Димитрия Первого» «Боже, царя храни…» пел, или что там сейчас в роли госгимна исполняется. Вот не люблю таких тихушников. Не люблю… Стоп! А что он там сказал?
— А поведай-ка, что за царь Василий такой объявился? Уж не Шуйский ли?
— А хоть бы и Шуйский! — Татищев попытался фыркнул разбитым носом. — Он-то породовитее всякого самозванца будет. Третий час идёт, как митрополит Исидор его на царствие повенчал.
— Вот оно как… Мит-ро-по-лит, говоришь? А что не папа римский, или какой мулла татарский из Крыма? — Я подпустил в голос столько яда, что хватило бы на опрыскивание от вредителей полей десятка колхозов-миллионеров.
Спрыгнув с коня, я ухватил мятежника за ворот юшмана и с силой вздёрнул на ноги:
— Вы куда, суки, патриарха подевали? — И в полный голос:
— Убили, иудины дети, патриарха русского? Царя законного порешить не смогли, так на патриарха, ироды, руку подняли?!! Люди православные! — Это я уже кричал своим, искусственно нагнетая в людях ненависть. — Сами сейчас слышали, как этот изверг сознался, как Шуйские со своими псами покушались на царя и на патриарха, чтобы Русь обезглавить, а Васька самочинно венец московского царства захватил, да тайным манером при живом государе сам на престол взгромоздился!
Стрельцы возмущённо загомонили, не отставали от них и собравшиеся поглазеть на царя горожане и воины, разными путями поотстававшие от своих подразделений. Ну да, с дисциплинкой у нас туго: прорвавшись в Кремль многие, небось, посчитали, что ухватили Жар-Птицу за хвост и расслабились. В застроенной до предела крепости закоулков столько, что затеряться при желании, а то и без него, вовсе не трудно. Всё-таки хорошо, что у мятежников серьёзной военной силы практически нет, и кроме боевых холопов из личных отрядов бояр, остальное воинство набрано, что называется, с бору по сосенке. Иначе в здешнем лабиринте две-три пехотных роты нам бы такой Будапешт образца сорок пятого могли устроить, что мало бы не показалось. Говорят — везёт новичкам, а я как раз такой. Как-никак первый день царскую должность занимаю.
Продолжил играть на эмоциях публики, благо, бояр поблизости незаметно, всё больше «чёрная кость»:
— Слыхали вы и то, как этот убийца меня, царя Димитрия, хаял всячески, за боярские вольности заступаясь, кричал, дескать, на боярстве всё держится, и за то, что я боярам воли не давал, они меня и порешили убить. Слыхали вы это, я вас спрашиваю?
— Слыхали, государь!
— Так!
— Оный пёс тако и брехал, все то слышали, царь-батюшка! — раздалась разноголосица.
Люди частенько в своём подсознании играют в «испорченный телефон», додумывая для себя недосказанное. И если дать этим додумываниям своевременный толчок в нужном направлении, большинство искренне поверит, что они сами слышали и видели всё именно так, а не иначе. Немцы во время войны использовали эту психологическую черту в своей пропаганде, когда в кинохронике обснимали пару советских повреждённых танков с разных ракурсов, выводили наших пленных из лагеря, куда их собирали месяцами с разных участков фронта и проводили, опять же, постоянно перетасовывая, чтобы в объектив попадали разные лица, съёмки «многокилометровых» колонн. Потом все эти кадры нарезались, монтировались с пылящими по русским дорогам немецкими танками и улыбчивыми панцергренадирами и, снабжённые соответствующей озвучкой, пускались в прокат. Помню, как удивлены были пленённые в сорок втором-сорок третьем гансы свежих призывов тому, сколько советских бойцов и техники встречали на пути от места своего пленения до советских лагерей прифронтового размещения. Пропагандисты Гиммлера тогда уже создали у немцев впечатление, что Красная Армия уничтожена минимум на девяносто процентов, и нужен только толчок, чтобы Советский Союз рухнул. А оказалось, что всё вовсе не так, как им рассказывали, и по обещанным немецким зольдатам улицам Тбилиси, Баку и Москвы они если и пройдут — то лишь в качестве пленных-строителей, восстанавливая разрушенное бомбёжками и возводя новые здания, мосты и дороги.
Ну что же, воспользуемся чужими наработками, тем более, что «реципиент» очень вовремя приоткрыл очередную порцию воспоминаний.
— А и верно: боярам я воли не давал, и давать не буду! Потому что я — государь всея Руси, всего народа Русского, а не одних лишь князей да бояр! Небось, слыхали, православные, как на десять лет сняты были подати с Путивля и иных земель и городов, что первыми выступили против боярского царя Годунова? Если кто не слыхал — так поспрошайте купцов из тех мест — всякий подтвердит! Так скажите: простым людям с тех земель лучше с того стало, или хуже?
— Лучше, государь-надёжа!
— От леготы кому ж хужее станется?
Я резко вскинул руку, заставляя смолкнуть:
— Ещё пенял мне убийца, что много, дескать, пушек лить велю, да войско утруждаю огненным учением. То тоже слышали. Верно! И войско обучаю, и пушки новые делаются. А зачем? А затем, что опять же, о простом люде забота моя. Король польский Жигимонд требует себе град Можайск и иные земли. А знаете, чего ваш царь поляку ответил? Нет? А вот чего! — Вновь вскинул я руку со старательно свёрнутым кукишем. — Не видать католикам православных земель, как собственной задницы! Не отдадим братьев единоверных еретикам! Или, может, кто иное что скажет, а то и сам в латинскую веру перекреститься готов? Отвечайте!
Ещё более увеличившаяся толпа — а как иначе, ведь живой царь с народом беседу ведёт! Небывалое дело на Москве! — всколыхнувшись, нестройно выдохнула дружное:
— Не отдадим!!!
— Верно, не отдадим! А коли ляшский король захочет силой отнять — вот тут-то те пушки и пригодятся. А кто против пушек, да воинского учения, тот, выходит, и против веры православной стоит, может, по дурости своей, а может, и попросту еретикам запродавшийся!
— У-у-у-у-у!!!... — негодовала всё разрастающаяся толпа.
— Так кто, выходит, Васька-то Шуйский, себя царём боярским называющий? Подлинно ли он православный человек или Иуда запродавшийся?
— Иу-у-уда-а-а!!!
— Православные! Ловите Иуду, да волоките ко мне! Бейте иудиных приспешников, кого сыщите! За Русь! За веру! Ступай!!!
Отшвырнув посеревшего Татищева, я привычно вскочил в седло и, выдернув из тесных ножен саблю, картинно махнул вперёд жестом молодого Наполеона. Разгорячённый народ вновь двинулся вглубь крепости…
…Стычки в Москве продолжались до раннего утра. Последних мятежников внутри Кремля повязали ещё в сумерках, но от разбойничавших на улицах города так быстро избавиться не удалось. Лишь с рассветом последние шайки, громившие дворы, где размещались приезжие иноземцы, были рассеяны и те из бандитов, кому повезло, сумели ускользнуть от пули или поруба, как называют здешнюю разновидность тюрьмы. Повеселились погромщики знатно: десятки европейских купцов и живущих издавна в Немецкой слободе на Яузе ремесленников, без различия национальности, убиты, несколько сотен самосудно избиты, подвергнуты пыткам и ограблены. Долго ещё после этих событий на царское имя шли жалобные челобитные, а подьячие Разбойного Приказа лишь изумлённо кряхтели и ерошили бороды, вписывая в «опросные столбцы» жестокую статистику: «А у купчины Амвроськи Келария те тати поимали тридцать тысяч червонных, самого же смертью убиша… Торгового немецкаго гостя Нафана огнем жгли и всячески примучивали, доколе тот не выдал тем татям сорок тысяч флоринов златых… Купчине Яшке Вину отсекоша главу собственным его мечом, рухлядишко же всё поимаша и людишек, с ним бывших, смертью побиша...». Дошло даже до применения артиллерии: осадившие хоромы одного из московских дворян, где жили шестеро шляхтичей, прибывших на царскую свадьбу и пожелавших затем поступить на русскую службу, разбойники потребовали выдать их на расправу. Однако хозяин дома оказался не робкого десятка и, как водится, ответил бандитам матерно, а для доходчивости подстрелил кого-то из нападавших. Дважды те пытались прорваться через двор усадебки и высокое крыльцо сеней внутрь, но в эти времена дворяне что на Руси, что в Польше, ещё не выродились в привилегированных бар, и были привычны к сабле и пистолям. Так что атакующих встречали весьма меткой стрельбой из нескольких стволов практически в упор, и те вновь и вновь откатывались за тын, оставляя во дворе и на ступеньках раненых и убитых подельников. Судя по всему, командовал этой бандой не банальный уголовник, а кто-то из тех «начальных людей», кого мятежники рассылали организовывать эти беспорядки, поскольку неплохо вооружённые, вплоть до луков и пищалей, налётчики додумались приволочь из недалёкого Скородома старую пушечку, стоявшую у амбразуры подошвенного боя на случай обороны от внешнего врага. Неизвестно, где они добыли порох к орудию и ядра, однако два выстрела по хоромам они сделать сумели, и даже раз попали, попортив столб крыльца и бревенчатую стену. Но тут из-за поворота улицы в тридцати шагах появился спешивший на звуки пальбы десяток наших стрельцов с дымящимися фитилями пищалей… Словом, пришлось разбойничкам разбегаться, бросая оружие и раненых подельников. Как потом посчитали, нападавшие потеряли два десятка убитыми и ранеными, а из защитников дома только двоих шляхтичей зацепило случайно залетевшими внутрь пулями. [к ERудитам: реальные исторические факты. Вот только в нашей истории ударивших во фланг банде стрельцов не оказалось.].
«Оттянулись» мятежники и в Кремле. По царским палатам будто прошёл ураган: перевёрнутые столы и лавки, разбитые поставцы с посудой и различными диковинками, причём большая часть того, что можно сунуть за пазуху или в мешок, растащена людьми Шуйских. На полу — рваные, залитые брагой, вином и блевотиной, парадные одеяния. То тут то там попадались голые и многократно изнасилованные девушки — дворянки из свиты царицы Марии Юрьевны и просто дворцовые челядинки. Саму дочь сандомирского воеводы Василий Шуйский своим людям трогать запретил, возможно, планируя использовать её как заложницу при переговорах. С царицы только посрывали все украшения и упрятали под замок, приставив караул из наименее пьяных боевых холопов. Вот только переговариваться с ним никто не стал: я хорошо помнил крыловскую басню о попавшем на псарню волке.
Узнав, что Фроловская башня взята и с минуты на минуту мои люди могут оказаться у дворца, свежекоронованный Шуйский-старший отчего-то решил, что сумеет укрыться от наказания под церковными сводами и бросился в Успенский собор. Там, его и отыскали, стоящего на коленях перед алтарём и истово читающего молитвы. Мешать грешнику каяться никто, разумеется, не стал. Вот только голова Кирилл Огарёв, прознав об этом, перекрыл все выходы из собора, включая и тот, который вёл из крипты, стрелецкими караулами, чтобы никто не мешал молитвам. А вокруг Шуйского встали четверо молодцов поздоровее, хоть и безоружных, — чай, не басурмане какие, — но из тех, про кого говорят: «кулаки пудовые». Время шло, стрельцы сменялись, чтобы потрапезничать и передохнуть от молитвенного бдения, а мятежный боярин всё не останавливался. Лишь к исходу второго дня молитв Шуйский-старший повалился на пол, лишившись чувств от голода, жажды и страха, после чего был бережно поднят на руки и водворён из храма в отдельный чулан-одиночку без окон…
Дмитрия Шуйского, раненого в шею шальной пулей во время боя в Кремле, опознали и также поместили под стражу, хотя в его горнице окошко всё-таки имелось. Всех прочих пленных мятежников, которых набралось больше сотни, загнали в поруба до окончания следствия. Семьи замешанных в заговоре бояр и дворян я распорядился заключить под домашний арест, предварительно обыскав их жилища и изъяв все бумаги до богослужебных книг включительно, оружие деньги и ценности — чтобы не возникло желания бежать. Это бедняку-работяге терять нечего: накрутил онучи, затянул поясок, да пошёл волю искать на Дон или в Сибирь. Руки-ноги есть, голова на месте — на хлебушек завсегда добудет. А богатеи без денег не привычные. Да и кому они без них нужны?
Сразу после мятежа Москву и окрестности поразило странное природное явление. Около полуночи резко похолодало, и, невзирая на то, что на дворе стоял май, сильный мороз продержался восемь суток подряд. Иней покрыл и поля ржи, и деревья, и траву на лугах. Православный люд кинулся в храмы, искренне считая, что это бедствие послано с небес в наказание за попытку убить природного государя, а также многочисленные убийства, насилия и грабежи, совершённые в тот памятный день. Патриарх Игнатий, освобождённый из-под домашнего ареста, куда он попал за отказ венчать на царство князя Василия, самолично возглавлял крестные ходы вокруг всего города, во время которых народ молил Всевышнего о милосердии к неразумным рабам его. Я от участия в шествиях деликатно уклонился, сосредоточившись на менее божественных вещах. По моему приказу часть полей была усыпана прошлогодним сеном, соломой и конфискованными у посадских плотников опилками и стружкой, вдоль полевых межей дымили костры… Конечно, я понимал, что польза от этого будет не велика, но в глубине души я оставался крестьянским пареньком с Тульщины, перенёсшим в своё время и несытые довоенные годы, и голодуху сороковых. И не попытаться спасти хоть немного вымерзающего на корню хлеба я не мог.
Московские реки покрылись ледком — недостаточно прочным, чтобы можно было безбоязненно бегать с берега на берег, но весьма неприятный для лодок и паромов. Это я видел сам, когда, спустя седмицу после путча вместе со свитой, рындами и личными стрельцами-телохранителями навестил братьев Сысоя и Елпидифора Мокрых. Конечно, царю невместно ездить к паромщикам, но тут особый случай: не каждый паромщик царя спасает. Кроме того, я решил, что для распространения позитивных слухов, полезно изредка показываться перед народом в «полуофициальной» ипостаси, вроде «встреч с избирателями». Чтобы лет через… много какой-нибудь малец спрашивал своего деда: «Дедушка, а ты правда Лени… тьфу ты, царя Димитрия! — видел?»… «Видел, внучек. Вот как тебя…». Пусть народ видит доброго царя, осыпающего милостями за верность. Ну, а то, что в материальном плане эти награды казне стоят немного — только в плюс. Деньги самому государству пригодятся. Предшественник мой в этом теле и без того ухитрился профукать почти восемьсот тысяч рублей в монетах и изделиях на подарки новоявленным польским «родственникам и союзничкам». Это без малого годовые подати со всего Русского государства!!! Да, страна наша большая… Но почему же такая бедная? Тут одним традиционным «воруют» не обойтись.
Так что я был вполне доволен, увидев, что поглядеть на царскую кавалькаду собралось немало народу. Не сходя с коня, спокойно дождался, пока дворцовый стряпчий найдёт и доставит «пред светлы очи» обоих Мокрых, а те традиционно бухнутся, кланяясь, на колени. Такой тут этикет, одним махом не изменишь…
— Ну, здравствуйте, люди добрые! Что ж глаз не кажете, или, может, забыли меня? — Широко улыбнулся, показывая собеседниками и окружающей толпе доброе расположение духа.
— Здрав будь, Великий государь царь Димитрий Иоаннович! Не прогневайся, помилуй нас, сирых! Не достойны мы твоё величие тревожить! — И вновь забухали головами оземь.
— Кто чего достоин, а кто нет — то мне решать. А ну-ка, поднимитесь оба! — Чуть пристрожил голос. — Поднимитесь, поднимитесь, кому говорю!
Встали с колен. Глядят неуверенно: оно, конечно, не впервой царя видят, и в минувшую встречу был тот с ними ласков — так тог когда было! В тот раз ласков, а ныне, не дай бог, грозен станет? Нет, братцы, Дмитрий Умнов добро помнит…
— Слушайте все, и не говорите после, что не слышали! За верную службу в трудный час жалую я Елпидифору и Сысою, прозванием Мокрых и детей их, и внуков освобождением от всех пошлин и поборов, какие на Руси в сей день существуют! И даю им об том особые грамоты. Ну-ка — обернулся я к стряпчему, протягивая два заранее подготовленных свитка — передай.
— В память же о верности, ими проявленной, вручаю из своих царских рук особый знак. Сей знак удостоверяет право пожизненно подавать челобитье государю Всея Руси в собственные руки беспрепятственно. Тронув коня, подъехал в обалдевшим от царских милостей паромщикам и, склонившись в седле — невместно принародно самодержцу спешиваться пред простолюдинами, сами же не поймут и вновь начнут сплетни разносить — поочерёдно приколол к стареньким кафтанам золотые знаки отличия.
Такие же награды, в виде Шапки Мономаха с датой от Сотворения Мира «ЗААЕ», то есть «7115» и словом «БЫЛЪ» под ней, красовались на груди каждого из спасших меня стрельцов и командиров, а также особо отличившихся храбростью при штурме Кремля, включая сироту Стёпку Пушкарёва, подорвавшего памятный фугас у Фроловских ворот. Мсье Буонасье, которого я решил сделать придворным гравёром, с дальнейшей думкой о монетном дворе, изготавливал матрицу и пуассон для знака без роздыху сутки напролёт, а златокузнец делал отливки из благородного металла. Затем Буонасье принялся за изготовление такой же формы, но меньшего размера для серебряного знака, которым планировалось наградить всех прочих бойцов. У тех, кто был ранен в день мятежа, часть знака, изображающая меховую опушку царского венца, будет окрашена в красный цвет, а семьи погибших получат чернёный…
Я так полагаю...
Аватара пользователя
Краском

 
Сообщения: 215
Зарегистрирован: 05 янв 2015, 15:58
Откуда: с Дону
Карма: 635

Re: Император всея Московии. Литературно-историческое хулига

Сообщение Кривошеина Римма » 13 авг 2017, 19:47

Краском писал(а): Как на Москву шёл — честь да волю набольшим людям сулил, а севши крепко -- былых вольностей и не дал
Кривошеина Римма

 
Сообщения: 47
Зарегистрирован: 15 мар 2017, 15:15
Карма: 41

Пред.

Вернуться в Мастерская

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и гости: 3